Cемь дней в Москве. День четвёртый

В то воскресное утро я впервые за последние три дня проснулась около восьми. По-видимому, мои внутренние часы окончательно перешли на новый режим. Окинув взглядом комнату, я остановила свой взор на трехлитровой банке, в которой стоял букет сирени, и вспомнила о бедной Алле. А может быть, она совсем и не бедная? Может быть, в своей деревне она по-настоящему счастлива?

Я встала и, отодвинув штору, выглянула в окно, чтобы в очередной раз полюбоваться великолепным видом города. По прозрачно-голубому небу и нежным лучам восходящего солнца я сразу поняла, что день собирается быть прекрасным. От этой новости и от того, что моя болезнь, наконец, отступила, настроение мое поднялось так, что захотелось запеть, как когда-то в школьном хоре:

Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля,
Просыпается с рассветом
Вся Советская страна.

Стараясь как можно тише напевать знакомую мелодию, чтобы не разбудить Володю, я отправилась в ванную. Но там меня поджидал не очень приятный сюрприз. Хорошо, что я не залезла под душ перед тем, как включить воду, потому что вода из крана пошла ржавая. Я оставила кран открытым. Вода лилась, а я стала размышлять, как лучше провести день.

Вечер у нас уже был занят. Володя еще до моего приезда приобрел билеты на премьеру в Ленком, а вот день еще не был распланирован. Можно было бы отправиться на Вернисаж в Измайлово, чтобы купить обожаемую мною хохлому. Говорят, она там дешевле, чем в магазинах Арбата. Или погулять в парке Победы, в котором я еще никогда не была, потому что его построили уже после нашего отъезда. Можно было бы походить по улице Горького, а там свернуть в Художественный проезд и попасть на мою любимую Пушкинскую улицу. Или посетить какой-нибудь музей. Обычно, приезжая в незнакомый город, я всегда составляю распорядок каждого дня, намечая посетить конкретные достопримечательности, а попав в город, в котором прожила столько лет, не сделала никаких планов в надежде на то, что и так все знаю. Вот теперь и мучайся.

Прошло уже минут пять, а вода не поменяла своего противного желто-коричневого цвета ни на тон. «Как же я обойдусь сегодня без душа?»- думала я, за многие годы привыкшая к этой утренней процедуре так, что казалось вся жизнь остановится, если я не приму душ. Я набралась терпения и стала ждать. Через минут пятнадцать вода все-таки стала чистой, но, как я ни старалась крутить кран с горячей водой, из него шла еле теплая, почти холодная вода.

Другой бы иностранец на моем месте побежал бы устраивать администрации гостиницы скандал, а я, за столько лет привыкшая к вечным российским неполадкам, неустойкам и недостачам, подумала: «Хорошо, что воду совсем не отключили». И залезла под душ.

Около десяти утра, когда мы уже собирались покинуть номер, чтобы пойти позавтракать, раздался звонок. Звонила Галя. Галя живет в Москве. Она – балерина и несколько лет подряд гастролировала с балетной труппой в наших краях. А познакомились мы с ней в доме наших давних друзей – бывших балетных танцоров Виктора и Татьяны, которые также, как и мы, много лет живут в Калифорнии. Таня попросила передать Гале небольшую посылочку, и Галя, в свою очередь, хотела послать что-то своей закадычной подруге. Так что я выполняла приятную миссию посыльника. Узнав, что у нас на день еще ничего не запланировано, она предложила погулять вместе в парке Победы, и мы договорились встретиться в час дня в холле гостиницы.

Не успели мы выйти из гостиницы, как опять оказались на старом Арбате. Ноги сами по привычке привели нас туда, но выглядел он уже как-то по другому – по воскресному. В самом начале улицы, у Смоленской площади, появился небольшой рыночек, расположившийся на временных прилавках, где кроме свежих овощей и фруктов можно было купить выпечку, конфеты и дешевую бижутерию. Людей было значительно больше, чем в будние дни. И они никуда не спешили, а медленно прогуливались, разглядывая витрины, товар в лавках и посетителей, сидевших на открытых верандах кафе за утренней чашечкой кофе. А те в свою очередь разглядывали прохожих. И это напоминало своего рода живой театр, в котором все одновременно были и артистами, и зрителями. В самом центре Арбата, около театра имени Вахтангова, уже начали собираться художники, которые выползали из своих богемских Арбатских коммуналок, чтобы хоть как-то заработать себе на жизнь. Быстрыми движениями карандаша они набрасывали портреты заезжих туристов, доставляя удовольствие любопытным зевакам.

В то время, когда мы оказались на старом Арбате, всю улицу начал оглушать колокольный звон. Он доносился откуда-то очень близко, и я предложила Володе пойти посмотреть, что там происходит. Идя на звон, мы подошли к старой церквушке, которая находилась в одном из переулков Арбата. По бокам ее массивной двери стояли две живые березки, вставленные в большие деревянные кресты, в какие ставят елки, когда готовят на продажу к Новому году. Как только я вошла в церквушку, то сразу почувствовала приятный запах летней травы и леса, и, взглянув на пол, увидела, что весь он покрыт только что срезанными ветками березы. Не понимая, что происходит, я подошла к одной из старушек и спросила: «Скажите, пожалуйста, что сегодня за праздник?» «Троица, милочка, троица», - ответила мне старушка.

Трудно было поверить, что такая по-домашнему уютная церквушка, в которой не было пустого места, где бы не висела икона или отсутствовала божественная роспись, много лет служила складским помещением. Мы сели на одну из ее резных деревянных скамеек. «Только бы ее опять не превратили в склад», - сказала я Володе, разглядывая многоярусные позолоченные люстры в виде подсвечников.

Позавтракать, а вернее - уже «поланчить», в тот день Володя и я решили в одном из арбатских кафе с ласковым названием «Му-Му». Вход его украшала белая с черными пятнами скульптура коровы. Небольшое кафе напоминало деревянную лесную избушку, где посетители, взяв по подносу, подходили к буфетному прилавку, за которым каждому подавали то, что он желал. А желать там можно было салаты из капусты и свежих огурцов, заливные из говяжьего языка и утки, холодец, борщ, щи, куриную лапшу, жареную утку, говяжьи биточки, голубцы, блинчики с мясом и с творогом, пирожные и прочие блюда традиционной русской кухни.

Есть мне хотелось, как голодному волку. Ведь ела я последний раз в пятницу вечером, перед концертом Андрея Макаревича, но класть все подряд на поднос побоялась. Не знала, какой еще сюрприз можно ожидать от своего уже и так травмированного организма. Поэтому ограничилась стаканом кефира и блинчиком. У Володи все неприятности были уже позади, и он положил на свой поднос горшочек вкусно пахнущих щей и тарелку с куском жареной утки, не забыв при этом прихватить соленые грибочки и черный хлеб. Заплатив у кассы, мы сели за столик и приступили к воскресному ланчу.

В то время, когда наша трапеза подходила к концу, на мобильник позвонил Дима. Оказавшись по каким-то делам рядом с Арбатом, он сказал, что хочет встретиться. Последние годы у Димы не ладилось ни на работе, ни в семейной жизни, и он, обрадовавшись, что в Москву прилетел его старый друг, которому можно поплакаться в жилетку, использовал любую возможность встретиться с ним. В кафе Дима появился минут через пять после звонка и, узнав, что у нас весь день распланирован, очень огорчился. «Дима, не обижайся. Мы проведем с тобой весь вторник и останемся ночевать в твоем загородном доме, а на следующий день, в среду, если ты сможешь, отвезешь нас в аэропорт», - сказал Володя, и Дима, немного успокоившись, пошел к своей машине. Я смотрела, как удалялась его большая фигура и думала: «Как жаль, что такой видный, образованный мужчина в расцвете сил не может найти себя в этой жизни». После того, как мы попрощались с Димой, времени у нас оставалось как раз на то, чтобы не спеша дойти до гостиницы, где мы договорились встретиться с Галей.

Изящная, с балетной осанкой, Галя появилась в холле гостиницы в розовой мини юбочке, бежевом пиджачке и супермодных розовых кроссовках на высокой подошве. Трудно было поверить, что такая молодая женщина уже бабушка четырехлетнего внука. Несмотря на преклонный для балерины возраст и постоянную боль в ногах, она все еще продолжает танцевать в театре. Но ни изнурительная работа, которую можно сравнить с работой грузчика, ни жилищные и финансовые проблемы, не ожесточили ее, как многих в России. На первый взгляд очень хрупкая, но сильная духом, она сумела сохранить в себе доброту, открытость и обаяние, и общение с ней доставляло мне удовольствие.

Будучи заправским водителем, Галя посадила нас в такую же, как сама, миниатюрную японскую машину, и с ветерком покатила в парк Победы. Путь наш лежал мимо Киевского рынка, и Володя, пользуясь случаем, попросил Галю остановиться на несколько минут, чтобы забрать там часы, которые отдал в починку. Часовщик обещал, что они будут готовы как раз к воскресенью. Починить командирские часы было просьбой моего папы, который купил их в Москве и подарил Володе на день рождения. Но часы оказались неисправными, и починить их в Америке оказалось большой проблемой.

Когда я вошла в необъятных размеров помещение рынка, то поняла, что несколькими минутами мы здесь не отделаемся. Рынок ломился. Мои глаза разбегались, не в силах сосредоточиться на одном товаре. Чего там только не было! Одной черной икры там было выставлено пятьдесят лотков, а в мясном отделе, кроме таких привычных сортов мяса, как говядина, свинина и баранина, можно было купить крольчатину, лосятину, конину, медвежатину, и я бы нисколько не удивилась, если бы узнала, что в продаже имеются ослиные уши. Почти все виды фруктов и овощей, которые я когда-либо видела, лежали на высоких прилавках, ровными рядами уложенные в египетские пирамиды, и радовали глаз настолько, что просто дух захватывало. И запах там был соответствующий любому рынку – восхитительный.

Вспомнив, что нужно купить мед, Галя попросила нас подойти к прилавку, где десятка два различных сортов меда, разлитые в стеклянные баночки, переливались всеми оттенками янтаря, начиная со светло-желтого и кончая темно-коричневым. После того, как Галя выбрала нужный ей сорт меда, мы отправились дальше, в сторону солений. Теперь Володе захотелось купить соленый огурчик. Понимая, что мне лучше воздержаться от острого, я отказалась есть огурец, хотя мне очень хотелось, и слюни у меня текли рекой, когда я наблюдала, как Галя и Володя, крякая от удовольствия, хрумкали крепкого засола огурчики.

Так и не получив часы, потому что часовщика не оказалось на рабочем месте, мы, уже нигде не останавливаясь, поехали к парку Победы. «Я ни разу не была еще в этом парке», - сказала Галя, припарковываясь на обочине дороги. «Вот видишь, как хорошо, что мы прилетели в Москву. Теперь у тебя появилась причина посетить это популярное место», -ответила я.

Парк сразу поразил меня своими масштабами. Он тянулся не меньше, чем на пару километров и, на мой взгляд, мог бы вместить в себя целый жилой микрорайон. Там были и березовые аллеи, и церквушка, и синагога, и аттракционы, и длинный ряд высоко бьющих фонтанов, и все равно еще оставалось много свободного места для прогулок. А пешеходные дорожки были настолько широкие, что, если бы на одной из них случайно встретились два автобуса, то спокойно бы разъехались, не задев друг друга. Вот где было раздолье для любителей катания на роликах, которые группами или по одному пролетали мимо нас!

Главным объектом парка являлся монумент, воздвигнутый в честь погибших воинов России. Он стрелой уносился на сотни метров ввысь, и было непонятно, как держится это необычайно высокое сооружение. Недалеко от фонтанов располагались палатки, торгующие напитками, хат-догами, шашлыками и сладостями, и там народ скапливался больше всего.

Никто из нас не знал расположения парка, и нам было абсолютно все равно, в каком направлении двигаться. Но, услышав звуки духового оркестра, я предложила Гале и Володе пойти в ту сторону, откуда раздавалась музыка. Увлекшись разговорами, мы не заметили, как подошли к скульптуре из темного металла. Застывшая группа изможденных мужчин и женщин, прижавшихся друг к другу, обреченно смотрела вперед. И я сразу поняла, что это и есть памятник погибшим от холокоста. Он стоял на небольшом возвышении, и маленькие дети, используя его вместо горки, скатывались вниз. «Может и хорошо, что они еще не знают о той страшной участи, которая много лет назад постигла еврейский народ, образ которого изваяли в этой металлической глыбе», - думала я, глядя на симпатичных малышей.

К четырем часам дня Галя доставила нас к гостинице, а сама уехала по своим делам. Вернувшись в гостиничный номер, Володя и я решили часик поспать, а перед самым театром пообедать. Но будильника у нас не было, и мы, крепко заснув, проспали. Время на то, чтобы одеться и добраться до театра у нас еще, к счастью, оставалось, а вот на обед времени не было совсем. Но, как говорят, искусство требует жертв, и мы, жертвуя обедом, понеслись ловить машину, чтобы вовремя попасть в театр. Все-таки удобно жить в самом центре огромной Москвы. Через четверть часа ты можешь оказаться в любом театре, центральном ресторане, музее или выставочном зале столицы.

Хорошо, что в Московских театральных буфетах все еще сохранилась традиция продавать бутерброды и напитки. Наспех съев по бутерброду с копченой севрюгой и выпив по стакану сока, мы поспешили занять свои места.

В зале, где через минуту должна была начаться премьера с Чуриковой и Янковским в главных ролях, не было ни одного свободного места. Неудивительно, что Володе с трудом удалось купить билеты. Наши места оказались на третьем этаже бельэтажа, где пространство между рядами было настолько узкое, что даже худой Володя еле протискивался. Как раз в тот момент, когда мы уселись на свои места, уперев колени в спинки кресел переднего ряда, на сцену вышел первый актер. С трудом вспоминая, как выглядел театр много лет назад, я шепотом спросила Володю: «Ты помнил, что здесь было так тесно?» и, не услышав ответа, как завороженная, уставилась на сцену.

Целый час не отрывая глаз от сцены, я наслаждалась игрой великих мастеров и не заметила, как объявили перерыв. Не захотев лишний раз пролезать между рядами, я осталась сидеть на своем месте, а Володя вышел покурить. Через минут десять он возвратился и вручил мне темно-красную розу на длинном стебле. От неожиданности у меня внутри все оборвалось. Мне было настолько приятно получить розу в театре, где я совсем не ожидала ее получить (ведь, по традиции цветы в театрах всегда получают актеры), что подумала: «Только ради этой розы стоило лететь двадцать часов в Москву».

Когда спектакль закончился, зал устроил овацию любимым актерам, и им снова и снова приходилось выходить на сцену, несмотря на усталость. Чтобы не толкаться, мы подождали пока народ разойдется, и, получив в гардеробе плащи, одними из последних вышли на улицу. По свежим лужам и влажному воздуху мы поняли, что, пока сидели в театре, прошел сильный дождь. Оставшись без обеда, мы были очень голодны и, несмотря на позднее время, решили поужинать. Зная, что в десяти минутах ходьбы от Театра Ленинского комсомола находится ресторан «Пушкин», в котором мы планировали пообедать в один из оставшихся дней, решили, что настало самое подходящее время туда пойти.

«Ты помнишь, как мы целовались в том парке после школьного выпускного вечера?» - спросила я Володю, указывая на Петровский парк, когда мы подходили к кинотеатру «Россия». «Конечно, помню»,- ответил он. «И помню, как мы шли сюда всю ночь от самого «Сокола» пешком вместе со Славиком и твоей подружкой, у которой Славик потом остался ночевать». «Я даже помню, как я была одета в тот день», - сказала я и стала описывать Володе сшитые своими руками гипюровую белую кофточку с пышными рукавами и коротенькую юбочку «солнце-клеш» темно-синего цвета в белый горошек. Я даже помнила, что я была в чехословацких белых босоножках на высокой, в то время только входившей в моду, платформе. Боже, как давно это было! К моему огромному удивлению, Володя тоже помнил мой наряд, хотя теперь не смог бы вспомнить, что на мне было надето вчера.

«Почему ты тогда целовался с Аней у меня на глазах?.. Помнишь?.. Когда мы вчетвером уже к утру пришли к ней домой, и она, включив музыку, пригласила тебя танцевать? Целовалась бы со своим Славиком, а ты тоже хорош.... Ты же был со мной..» - спросила я Володю, в который раз возмущаясь его тогдашним поступком и, несмотря на то, что прошло уже почти тридцать лет, все еще остро ощущая обиду. «Тогда я был глупым мальчишкой и думал не головой, а другим местом, но теперь я бы ни за что не променял тебя ни на одну женщину в мире», - ответил Володя, обнимая меня, и я посмотрела на подаренную им розу.

За разговорами мы не заметили, как оказались в переходе на Пушкинской площади. Переход нельзя было узнать. Всегда пустой и темный, теперь он ярко освещался, а на одной из его сторон появились торговые палатки со сладостями, мелким ширпотребным товаром и видеокассетами, которых здесь никогда в мою бытность не было. «Я хочу купить какой-нибудь русский фильм», - сказала я Володе и подошла к прилавку. Но не так-то просто было найти русский фильм на прилавке, заваленном переводными американскими фильмами, среди которых русских было раз, два и обчелся. С трудом отыскав понравившийся мне новый русский фильм, я купила его и повернулась, чтобы отойти от прилавка, но тут же застыла в немом оцепенении. То, что я увидела на противоположной стороне перехода, вызвало во мне холодящие душу эмоции. В моей голове тут же соединились две вещи: большой лист бумаги в виде письма, стоявший на высокой деревянной трехножке, окруженной баночками с живыми цветами, и тот трагический день, когда в переходе была взорвана бомба. И я сразу все поняла. Мы подошли к простенькому, но очень трогательному мемориалу, и Володя предложил: «Давай положим сюда розу». «Конечно, как же я сама не сообразила?» - от волнения забыв, что держу ее в руке, ответила я и воткнула розу в одну из баночек. И в одно мгновение моя роза любви превратилась в розу печали.

Выйдя из перехода, мы почти сразу же оказались у дверей ресторана, который занимал все четыре этажа старинного особняка. Еще с улицы заметив уютный столик на двоих, стоящий прямо у окна, я подумала: «Хорошо бы туда сесть». И не успели мы войти, как подскочивший распорядитель провел нас к тому самому столику, который я уже присмотрела. Наш столик располагался так, что мы могли видеть почти всех в зале и в то же время сидели обособленно, в интимном уголочке.

Интерьер ресторана настолько точно воспроизводил обстановку богатых салонов тех времен, когда по дорогам Москвы колесили дилижансы, а в парках разгуливали дамы в пышных длинных платьях и широких шляпах, что, казалось, откроется дверь, и в ресторан войдет сам Александр Сергеевич Пушкин, держа под руку красавицу Натали. Обитые темным деревом стены, старинные светильники и классическая музыка, звучавшая в исполнении квартета молодых артисток, обтянутых в черные декольтированные платья, создавали такое приятное настроение, что лучшего места для романтического ужина нельзя было придумать.

Несмотря на то, что время приближалось к одиннадцати часам вечера, свободных столиков почти не было, а некоторые посетители, также как и мы, только начинали заказывать ужин. Было такое чувство, что мы с Володей попали в Москву девятнадцатого века и присутствуем на обеде какой-то знатной дамы. И даже пушкинские строки, которые были написаны почти два столетия назад, соответствовали действительности:

Тут был, однако, цвет столицы,
И знать, и моды образцы,
Везде встречаемые лица,
Необходимые глупцы.

Чувствовалось, что собравшаяся публика была не из бедных, и что многие из них - завсегдатаи. Все в ресторане соответствовало пушкинским временам: и обстановка, и официанты, и обслуживание, а меню повторяло точную копию газеты «Гастрономический вестникъ» и было напечатано на старорусском языке. Чтобы его прочесть, потребовалось бы не меньше четверти часа. Но так как нам очень хотелось есть и не терпелось сделать заказ, я решила остановиться только на двух его разделах - «пельмени» и «блинчики», а Володя углубился в разделы – «соленья» и «супы».

После долгого ожидания на нашем столе появились сначала «грибки бълыя, соленыя въ бочатахъ» – для Володи и «блинчики хрустящiя съ кашею и куриною печенкою» – для меня, а затем «щи суточныя изъ квашоной капусты съ телятиною въ горшкъ» – для Володи и «пельмени съ разными мясами» - для меня. Еда была настолько вкусная, что, казалось, порции не хватит, чтобы насладиться, но, съев два маленьких блинчика, я почувствовала, что должна остановиться, потому что мне еще предстояло съесть тарелку пельменей. Володя тоже не смог осилить весь горшочек супа, и мы, оставив на тарелках больше половины порций, пожалели, что не можем взять с собой собачьи коробочки, к которым так привыкли в Америке, и которые в Москве считаются неприличными.

Согласившись с Володей, что после сытного ужина нам необходимо прогуляться, я твердо настроилась дойти пешком до нашей гостиницы. Торопиться было некуда, спать совсем не хотелось, а теплый вечер располагал для прогулки. Попав на Тверскую, мы завернули налево и пошли в сторону площади Маяковского.

Как много связывало меня с этой улицей! Но чем дальше мы продвигались, тем больше я понимала, что уже не смогу отыскать здесь то, что навсегда осталось в моей памяти. Канул в прошлое магазин женской одежды «Наташа», в который я заглядывала в надежде купить себе что-нибудь приличное. Исчез детский магазин «Малыш», в котором я покупала вещи для маленькой Маши. Даже вывески не осталось от овощного магазина, в котором я часто выстаивала очереди за импортными консервами. Музей Революции превратился в Английский клуб. И сама улица уже не имела привычного названия улицы Горького, а была переименована в Тверскую.

У меня было странное ощущение, что город уже не мой, а тех, кто пережил вместе с ним его изменения, кто участвовал в его перестройке и до сих пор живет здесь, а я не имею к этому уже никакого отношения. Все эти дни я заново открывала для себя Москву и старалась привыкнуть к небывалым изменениям, произошедшим за мое отсутствие, иногда не понимая, наяву ли все это. А когда, наконец, привыкла, то поняла, что стала чужой в родном городе.

В тот вечер меня неудержимо тянуло на воспоминания, и я непрерывно спрашивала Володю: «А ты помнишь это...? А ты помнишь то...?» И мы вспоминали, как он часто приезжал в обеденное время ко мне на первую работу, которая находилась в здании бывшего ресторана «София» на углу улицы Горького и Садового кольца, и каждый раз шли в бутербродную напротив, чтобы выпить по чашке кофе с молоком и съесть по бутерброду с докторской колбасой. «А бутербродная еще существует?» - спросила я Володю, зная, что он прошел все Садовое кольцо пешком, пока меня не было в Москве, и услышав отрицательный ответ, с грустью сказала: «Наша бутербродная теперь тоже стала историей».

Володя был в то время бедным студентом, и ни у него, ни у его мамы, которая растила его одна, не было возможности покупать ему одежду, поэтому он всегда носил одни и те же брюки и менял пару водолазок. Но однажды он меня удивил, приехав ко мне на работу в новом летнем костюме. Костюм достался ему от спекулянта, приехавшего из Польши, которого Володина мама приютила на несколько дней у себя в квартире. Я никогда не смогу забыть тот день, когда девятнадцатилетний Володя появился передо мной в брюках и пиджаке из ярко-голубого джинсового материала. Высокий и стройный, с темной копной волос, он был настолько неотразим, что мог вполне сойти за одного из секс-символов американского Голливуда. Но радоваться пришлось недолго. Через несколько дней Володя и его друг Славик отправились отдыхать на пару недель в Пицунду, и Володя, не имея денег на обратную дорогу, расплатился с проводником своим джинсовым костюмом.

Пока мы шли по Тверской, навстречу нам еще попадались прохожие, но, свернув на Садовое кольцо, обнаружили, что в такое позднее время там почти никто не ходит. Несмотря на то, что я была не одна, а в сопровождении надежного защитника, идти по пустой улице было неприятно, и я все время оглядывалась. А когда мы вошли в подземный переход, и я услышала шаги за своей спиной, меня охватил ужас. Всю дорогу я удивлялась Володиному спокойствию, а он - моему страху. Добраться до гостиницы пешком нам так и не удалось. Володя не выдержал и, когда до цели оставалось меньше километра, поймал машину.

К сожалению, жизнь так устроена, что все в ней рано или поздно кончается, и тот вечер не стал исключением. Неожиданно ставший одним из самых романтических в моей жизни, он безвозвратно исчезал, превращаясь в облако приятных воспоминаний.